Помню, как у меня дома лежали твои сигареты. Пачка оказалась в моей сумке: ты бросила ее туда привычным жестом перед одним из наших будничных расставаний. Одним из десятков, даже сотен, что повторялись и до, и после того момента. Со временем и встречи, и расставания стали реже — и от того ценнее. Каждый раз без особой драмы, но с ноткой невыразимой грусти и сожалением, спрятавшимся где-то в уголке сознания. С расставаниями всегда так: никогда не знаешь, какое из них станет последним. Тот раз, когда у меня дома обнаружились твои сигареты, был где-то на полпути к эндшпилю. Я не курю, но в тот вечер отчаянно хотелось — и забытая пачка была как никогда кстати. Я не помню причин, но помню ощущения: хотелось, чтобы это тянущее, безрассудное чувство где-то в области груди растворилось вместе с дымом. Тогда это, кажется, помогло — но это не имеет значения.

Мы отражали друг друга с математической точностью, забывая о том, что находится по ту сторону зеркала. За глянцем и безупречным освещением скрываются тени, в которых прячется то, что принято не выставлять напоказ. Когда нет ответов, в дело вступает воображение — дорисовывая картину так, как нам больше нравится. Проходит время, и таинственные тени кажутся знакомыми, словно свои, родные — и ты, кажется, знаешь чего ожидать. Но реальность редко оправдывает ожидания.

Этот горьковатый привкус на губах — с нотками табака, кофеина и отчаяния: когда ты ничего не можешь сделать, все понимаешь и пытаешься не развалиться на части. Я все еще его помню. Так странно балансировать на грани, зная, что, несмотря на страх, не упадешь в пропасть: вместо тебя там окажутся другие. Некоторые люди склонны к саморазрушению и, выбирая между «страдать» и «сделать что-либо» часто выбирают первое. Трагедия, написанная на уровне второсортного низкобюджетного кино — лишь способ замарать чистые листы, которые можно было использовать куда продуктивнее. Забавно, что даже если приговор подписан не твоей рукой, тебя все равно зачисляют в соучастники. Ты, может, выступал против революции или за подписание мирного договора — но желание видеть все в черном цвете вырастает в непробиваемый барьер, отрезавший пути к отступлению. Иногда хочется сказать: «ну зачем ты так, все же могло бы быть хорошо». Но, открыв рот, понимаешь, что тебя никто не услышит.

Я помню, как ты впервые взяла мою руку. Секунда — и граница между тем, где заканчиваешься ты и начинаюсь я, перестала существовать. С тех пор мне удалось испытать подобное лишь однажды — и именно по этой причине одно из наших расставаний все-таки стало последним. Эти слова — как дым. Покидая мои легкие, они растворяются в написанном тексте, чтобы никогда больше не быть высказанными. Потому что у каждой истории бывает финал — и очень жаль, что некоторые весьма предсказуемые. Как «Nocturnal animals» Тома Форда — интригующее и драматичное ничего, завернутое в сверкающую кутюрную обертку.

И все же в этой истории есть что-то ценное. Нечто, затерянное в пространстве между тенями и отражениями, на полпути от бессмысленных зеркальных копий к всепоглощающей темноте. Что-то, способное превратиться в нечто большее, чем просто скомканный ворох переживаний и сожалений. Тени немыслимы без света, а зеркала — без того, что в них отражается.